Руководство по расследованию роли ИИ и технологий в современной войне

Когда историки будущего оглянутся на войны 2020-х годов, их, возможно, поразят две вещи.

Первое: огромные массивы материалов, которые прежде помогали историкам писать о войнах, теперь попросту отсутствуют. Современный аналог «дневников Великой войны»? Давно стёртая переписка в WhatsApp. Аналог напечатанных боевых донесений времён Вьетнамской войны — тех, что вообще пережили попытки уничтожения? Исчез на проржавевших серверах. Огромные массивы цифровых данных могут быть безвозвратно утрачены.

Второе: определить линию фронта, пожалуй, не так-то просто. Была ли она там, где больше всего пострадали мирные жители? Или в штабе эскадрильи дронов? А может, на серверах какого-нибудь техногиганта? Тонкая «красная линия» боевых действий когда-то ясно очерчивала географию конфликта. Сегодня эта линия расползается всё дальше, и определить линию фронта становится всё труднее. Возникает сложная карта цифрового поля боя, куда входят созвездия спутников, облачные контракты, серверные архивы и цепочки поставок оружия и технологий.

Подлинная природа современной войны — не в картинках на экранах смартфонов. Это не разрушенный многоэтажный дом, не братская могила, не плач матерей на похоронной процессии с чёрными лентами. Как когда-то заметил писатель К. С. Льюис, всё это — лишь конечные результаты. Насилие зарождается в другом месте. Оно задумывается, санкционируется, финансируется, кодируется и оформляется контрактами в переговорных, дата-центрах и офисах технологических компаний. Оно продвигается через схемы закупок, соглашения об облачных сервисах, венчурные инвестиции и обновления программного обеспечения. Решения о закупке военной технологии предлагают, поддерживают, утверждают и протоколируют задолго до того, как ракета поразит цель.

Поэтому задача журналиста — не просто фиксировать результат насилия, а восстанавливать процесс, который к нему привёл. Поле боя сегодня выходит далеко за пределы воронок от снарядов. Оно пролегает через бюрократические структуры, корпорации, технологические хабы и финансовые институты. Взрыв может оказаться лишь конечным проявлением цепочки решений, связей и стимулов, которые сформировались задолго до того, как в ход пошло оружие. Как никогда раньше, понять современный конфликт значит проследить эту цепочку в обратном направлении: от вреда к системе, от инцидента к инфраструктуре, от смерти к технологии, которая всё это сделала возможной.

Именно эта работа — главный предмет этого руководства: как расследовать современный конфликт, который всё чаще разворачивается в размытом пространстве между военными и гражданскими системами. Здесь облачные платформы, сети слежки, модели ИИ и коммерческая инфраструктура стали неотъемлемой частью самой войны. Это значит прослеживать цепочку от вреда на поле боя в обратном направлении — к системам, которые его сделали возможным.

Например, расследование Amnesty International в Судане с помощью анализа обломков бомб идентифицировало китайские управляемые боеприпасы. Согдасно выводам организации, ОАЭ почти наверняка реэкспортировали эти боеприпасы Силам быстрого реагирования в нарушение эмбарго ООН на поставки оружия. Аналогично, расследования войны в Газе показали, как коммерческие платформы ИИ и сервисы обработки данных таких компаний, как Palantir, стали частью военных систем целеуказания. Это ставит серьёзные вопросы об ответственности корпораций за вред мирному населению.

Сложность, разумеется, в том, чтобы журналисты могли проследить цепочки ответственности. Они раздроблены между государствами, компаниями, цепочками поставок и техническими архитектурами, из-за чего установить подотчётность становится гораздо труднее.

Излишне говорить, насколько это срочно: темпы цифрового прогресса поражают. К началу 2025 года, по оценке лондонского военного аналитического центра Royal United Services Institute (RUSI), на долю дронов пришлось 60–70% повреждённой или уничтоженной в Украине российской военной техники. Десять лет назад эта цифра показалась бы фантастической. К 2026 году военно-технологическая связка стала настолько отчётливой, что во время ирано-американской войны Иран намеренно нанёс удар по дата-центрам глобальной службы доставки Amazon в ОАЭ и Бахрейне. Цифровые технологии больше не воспринимаются как вспомогательное средство для ведения боевых действий — они стали его неотъемлемой частью.

По мере того как поле боя смещается в цифровое пространство, растёт и обеспокоенность вопросами прав человека. Международный комитет Красного Креста (МККК) призвал государства сохранять в условиях конфликта безусловное подчинение ИИ человеческому суждению. Если говорить прямо, эта борьба за сдерживание ИИ пока не особенно удаётся. Многообещающие переговоры ООН о создании юридически обязывающего документа по смертоносным автономным системам вооружений пока зашли в тупик. И сомневаться не приходится: международное регулирование отстаёт от реалий современного конфликта.

Именно этот пробел сейчас и должна заполнить журналистика.

Итак, вопрос для журналистов уже не в том, используют ли армии системы ИИ, а в том, каким образом эти системы стали частью машины убийства. Кто их продаёт? Сколько на них зарабатывают? Откуда берутся данные для целеуказания? Сколько реального контроля остаётся у людей? Что происходит, когда системы защиты мирного населения дают сбой (или вовсе отсутствуют изначально)?

Расследование Amnesty International в Судане с помощью анализа обломков бомб идентифицировало китайские управляемые боеприпасы. По выводам организации, ОАЭ почти наверняка реэкспортировали эти боеприпасы Силам быстрого реагирования в нарушение эмбарго ООН на поставки оружия. Изображение: скриншот, Amnesty International.

Текст на скриншоте с сайта Amnesty International, 8 мая 2025 года: «Судан: продвинутое китайское вооружение, поставленное через ОАЭ, — новое расследование выявило нарушение оружейного эмбарго».

От военно-промышленного к военно-технологическому комплексу

Чтобы глубже понять, как выглядит новое цифровое поле боя, начнём с признания: понятию «военно-промышленный комплекс» уже около 60 лет. Оно порядком поизносилось. Современная война организована не вокруг горстки производителей оружия. На сегодня сформировался более широкий «военно-технологический комплекс», в котором облачная инфраструктура, модели ИИ, аналитика, датчики и системы связи позволяют планировать войну, вести её и даже рассказывать о ней.

Например, на Западе в эту систему входят такие компании, как Microsoft, Amazon, Google, Palantir Technologies, Anduril Industries, OpenAI и Anthropic (несмотря на скандалы вокруг последней). Китай выстроил собственную стратегию «военно-гражданской интеграции, в которую глубоко встроены такие фирмы, как Huawei, Tencent и SenseTime. Россия же опирается на более централизованный, управляемый государством кластер вокруг «Ростеха», «Яндекса» и множества поставщиков в сфере кибербезопасности, дронов и технологий двойного назначения. Эти компании то соблюдают наложенные на Кремль санкции, то нарушают их.

Вместе эти компании превратились в участников высокодоходной технологической гонки вооружений. В ней искусственный интеллект, автономные системы, платформы социальных сетей и квантовые технологии меняют дистанционную войну изнутри — и то, как её видят со стороны.

Суммы, о которых идёт речь, поражают воображение. В бюджете на 2027 год Пентагон запросил более 54 миллиардов долларов на финансирование Группы по автономным боевым действиям (Defense Autonomous Warfare Group), в том числе на «автономные и дистанционно управляемые системы в воздухе, на суше, а также над и под водой». Это на 24 000% больше, чем в 2025 году. В мае 2026 года стало известно, что немецкая оборонно-технологическая группа Helsing планировала привлечь финансирование на сумму около 18 миллиардов долларов, что сделало её одним из самых дорогих стартапов Европы.

Возвышение этих цифровых гигантов ведёт к смещению власти. Да, командование по-прежнему за государствами. Но возможности — слежка, связь, автоматизированные решения — всё чаще реализуются компаниями, чьи клиенты и сотрудники по большей части остаются гражданскими лицами. А сами гражданские платформы превращаются в оружие. Расследование Associated Press о применении коммерческого ИИ в Газе и Ливане зафиксировало резкий рост применения готовых моделей военными для расшифровки записей, перевода и поиска по массивам разведданных. Согласно материалам расследования, модели ИИ (в данном случае — от Microsoft), созданные преимущественно для гражданского применения, якобы широко использовались в военных целях. На запрос журналистов AP по этой статье Microsoft не ответила.

Расследование Associated Press о применении коммерческого ИИ Израилем в Газе и Ливане зафиксировало резкий рост применения готовых моделей военными для расшифровки записей, перевода и поиска по массивам разведданных. Согласно материалам расследования, модели ИИ (здесь — от Microsoft), созданные преимущественно для гражданского применения, якобы широко использовались в военных целях. Изображение: скриншот, Associated Press

Текст на скриншоте AP: «Как техногиганты США снабжали Израиль моделями ИИ — вопросы о роли технологий в войне». Фото: израильский флаг на здании офиса Microsoft в технопарке Гав-Ям, Беэр-Шева, Израиль, 30 мая 2024 года. AP Photo/Sam Mednick.

Другое, совместное расследование The Guardian, +972 Magazine и Local Call также показало, что аудиозаписи миллионов телефонных звонков палестинцев хранились на платформе Microsoft/Azure и оттуда использовались для планирования авиаударов и арестов. Позднее Microsoft заявила, что запретила Израилю определённые способы применения её технологий, — но вред уже был нанесён, а прецедент создан.

Речь идёт не о какой-то тёмной, неэтичной, никому не известной фирме, переступившей моральную черту и способствовавшей убийству мирных жителей. Напротив — глобальные коммерческие системы стали частью операционной инфраструктуры информационных технологий, без которой война была бы невозможна. Граница между гражданским и военным применением технологий тоньше, чем когда-либо.

Картину ещё больше запутывает понятие технологий двойного назначения. Бюро промышленности и безопасности США (BIS) определяет изделие двойного назначения как то, что применяется как в гражданских, так и в военных или связанных с вооружениями целях. Так, например, высокопроизводительные интегральные схемы относятся к изделиям двойного назначения, поскольку питают гражданские дата-центры и одновременно обеспечивают работу продвинутых военных вычислительных систем. В руководстве Европейской комиссии по экспорту средств кибернаблюдения отмечают: товары с законными гражданскими функциями (например, аналитика для правоохранительных органов или мониторинг сетей) могут быть перепрофилированы. Из-за этого есть риск, что «в стране-импортёре их будут использовать для репрессий или для серьёзных нарушений прав человека и международного гуманитарного права».

Одни товары получают статус двойного назначения случайно, другие же намеренно продвигаются сразу на обоих рынках, потому что гражданская выручка субсидирует военные исследования и разработки (R&D) и смягчает репутационные риски. Так, по данным Tech Policy Press, некоторые крупнейшие ИИ-компании используют гуманитарные проекты, чтобы получать доступ к данным, системам слежения и IТ-инфраструктуре, которые затем можно применить в военном целеуказании и разведоперациях.

Две цепи, одна история

С чего начать расследование? Самая полезная отправная точка — рассмотреть два отдельных явления.

Во-первых, есть цепь командования: кто принял решение о проведении операции? Командная структура выстроена вертикально — через военных офицеров, юристов, командиров бригад и политическое руководство. В её основе лежат — или должны лежать — правила ведения боевых действий, механизмы защиты мирного населения и вопрос соразмерности (подробнее о соразмерности и структурах командования — в Руководстве GIJN по расследованию военных преступлений). Именно в этой цепи командования в конечном счёте санкционируют применение бомб и пуль, которые лежат в основе большинства журналистских расследований о войне. И теоретически цепь командования должна быть относительно нечувствительна к новым технологиям, возникающим вокруг неё. Но было бы наивно полагать, что более совершенные технологии никак не влияют на приказы об уничтожении целей и тактику ведения боя. Доказать это, впрочем, непросто.

Во-вторых, есть цепь систем: журналистам стоит разобраться, какие связи и цифровые каналы стоят за этими решениями по целеуказанию. Эта система проходит через облачных провайдеров, телекоммуникационных операторов, операторов платформ, субподрядчиков, университетские и корпоративные исследовательские лаборатории, брокеров данных, экспортёров и логистические компании. Но, пожалуй, важнее всего — инвесторы, венчурные фонды, суверенные фонды благосостояния и страховщики: без их капитала эта технология была бы попросту невозможна. Эта цепь гораздо менее прозрачна.

На практике это различие становится нагляднее. Расследования израильских военных операций в Газе, например, рассматривали обе цепи одновременно. Цепь командования касается того, кто санкционировал конкретные удары, как проводилась оценка соразмерности и какие офицеры утверждали решения о целях. Цепь систем ставит другие вопросы: какие облачные платформы хранили разведданные, какие системы ИИ помогали их обрабатывать, какие компании поставляли программное обеспечение, где размещалась инфраструктура и кто её финансировал или обслуживал. Вместе эти две цепи показывают не только то, как атака была санкционирована, но и то, как она стала технически возможной. Современным расследователям всё чаще приходится анализировать обе.

Столпы технологической войны

Чтобы разобраться в этой непрозрачности, современный конфликт удобно разложить на пять столпов. Порядок здесь не хронологический — но все они взаимосвязаны.

• Оружие и компоненты
• Инфраструктура
• Информация
• Слежка
• Автоматизированная поддержка принятия решений

Устроено это так: оружие зависит от инфраструктуры; инфраструктура обеспечивает информационные потоки; информационные системы обеспечивают слежку; слежка формирует целеуказание; а системы автоматизированных решений ускоряют применение оружия.

Любое глубокое расследование цепи систем неизбежно затронет несколько из этих столпов, если не все сразу.

Оружие и компоненты

«Железо» всё ещё имеет значение, и в некоторых отношениях расследовать его проще, чем программное обеспечение. Чем более осязаемо оборудование, тем очевиднее улики.

Обломки, серийные номера, таможенные коды, тендеры, маркировка компонентов, учебные материалы и документация производителей — всё это оставляет следы, которые могут привести вас к более глубокому пониманию цифровой составляющей войны. Поэтому собирайте, фотографируйте и каталогизируйте каждый серийный номер, код партии, таможенный идентификатор, логотип производителя и техническую маркировку, которые удастся найти на обломках.  Делайте это в каждой точке, вызывающей вопросы (например, у разбомбленной школы или больницы). Иногда эти данные удаётся сопоставить с записями о закупках, таможенными декларациями, транспортными накладными, патентами и экспортными лицензиями.

Фрагмент американской ракеты AGM-114 Hellfire с табличкой и серийным номером на месте взрыва в Газе. Изображение: Shutterstock / Anas Mohammed

Задавайте о каждом компоненте пять вопросов: кто его произвёл, кто продал, кто отгрузил, кто оплатил и кто санкционировал экспорт?

В базе данных SIPRI по передаче вооружений ищите сведения о крупных поставках оружия, в базе данных SIPRI по оборонной промышленности — информацию о компаниях, а в базе данных Комтрейд ООН — данные о международной торговле. Конечно, во многих войнах подобных прослеживаемых систем не найдётся, но это неплохая отправная точка.

Государственные порталы экспортного контроля — в частности, база данных Великобритании по стратегическому экспортному контролю, реестры Евросоюза по изделиям двойного назначения и санкциям и базы данных экспортного контроля США, — могут раскрыть решения о лицензировании и заявленных конечных пользователей. Закупочные платформы, такие как TED (EU Tenders Electronic Daily), национальные реестры контрактов и порталы оборонных закупок, могут показать закупочные связи. Корпоративные данные, доступные через OpenCorporates, Companies House Великобритании, базу данных EDGAR Комиссии по ценным бумагам и биржам США (SEC) и другие ресурсы, помогают установить структуры собственности, дочерние компании и финансовые потоки.

Базы данных по перевозкам и цепочкам поставок — ImportYeti, Panjiva, ImportGenius — и коммерческие платформы отслеживания морских перевозок могут дать зацепку и помочь идентифицировать цифровых поставщиков, посредников и системы технической поддержки ПО.

Если зашли в тупик, попробуйте базу данных Aleph от OCCRP, материалы национальных судов, санкционные списки и даже декларации о лоббистской деятельности. Иногда они дают дополнительные зацепки.

Между тем, одним из лучших источников нередко оказываются сами производители. Оборонные компании регулярно публикуют брошюры о продукции, презентации для инвесторов, годовые отчёты, выставочные каталоги, технические спецификации и пресс-релизы, в которых указано, где та или иная система проходила испытания, демонстрировалась или продавалась.

Если получится, посетите оружейную выставку — например, Paris Air Show, DSEI или Farnborough International Airshow, — и захватите большую сумку. Там можно получить доступ к каталогам, рекламным материалам и даже объявлениям о контрактах, которые практически невозможно найти где-либо ещё, в том числе в интернете. И если найти нужные материалы не получается, помните: такие архивные сервисы, как Wayback Machine Интернет-архива, способны восстановить удалённые маркетинговые заявления и сведения о продукции.

Пример истории, которая начинается с фотографии последствий ракетного удара и приводит к истокам этого оружия, — расследование британской организации Action on Armed Violence 2026 года, проведённое автором этого текста. Ракета «Томагавк» попавшая в школу для девочек в Минабе (Иран), содержала цифровые компоненты, которые удалось проследить до производителей из Великобритании. Подробнее о торговле оружием — в соответствующей главе Руководства GIJN по расследованию военных преступлений.

Инфраструктура

Разобравшись с видимой стороной причинённого вреда, подумайте о цифровой инфраструктуре, которая приводит в движение шестерёнки войны. Речь идёт об облачных сервисах, телекоммуникациях, спутниковом интернете, дата-центрах и подводных кабелях — всё это операционные активы любой войны.

Всё чаще эти системы тоже становятся мишенями в войне. Например, учащаются атаки на системы связи. Коалиция #KeepItOn организации Access Now считает, что отключения интернета конкретно вредят правам человека: они позволяют «скрывать зверства во время конфликта, подавлять протесты или затыкать рот гражданам во время важных общенациональных событий, таких как выборы». Проект по отслеживанию отключений интернета (Shutdown Tracker Optimization Project) зафиксировал сотни отключений по всему миру, многие из которых совпадали с серьёзными нарушениями.

В текущих войнах всё чаще выясняется, кто причастен к отключениям цифровой инфраструктуры. Расследование Reuters 2025 года установило, что в 2022 году, во время контрнаступления Вооруженных сил Украины в Херсонской области Илон Маск лично приказал инженерам SpaceX отключить покрытие Starlink. Это вызвало сбои полевой связи, нарушило ход операции и спровоцировало панику. На запрос Reuters о комментарии Маск не ответил, при этом написал в X, что «мы бы так никогда не поступили». Как сообщила Al Jazeera в 2023 году, в Газе и за её пределами израильские силы также намеренно атаковали гражданскую цифровую инфраструктуру, поражая вышки связи палестинских компаний Jawwal и Paltel. Есть и другие примеры: обрыв кабеля в Красном море и российская кибератака на крупнейшего оператора связи Украины и её Министерство юстиции.

Ещё один важнейший элемент цифровой инфраструктуры — данные. По выражению Центра стратегических и международных исследований (CSIS): «Данные — теперь линия фронта» (Data Is Now the Front Line of Warfare). В этом докладе показано, как дата-центры становятся новыми целями в войне — порой с неожиданными, но весьма значимыми последствиями. Как сообщила в 2026 году израильская газета Jerusalem Post, удар по дата-центру иранского банка сорвал выплату зарплат иранским военным.

И снова — задавайте вопросы. Какое государственное ведомство это запросило? Был ли нарушен закон? Какова была реальная цена для мирных жителей — от сбоев в предоставлении медицинских услуг и прерывания экстренной связи до блокировки координации гуманитарных усилий и невозможности для семей найти пропавших без вести родственников? Кому принадлежат каналы передачи данных, спутники или элементы инфраструктуры? И какие фрагменты частной инфраструктуры стали незаменимыми для военных нужд?

Отключения интернета можно отслеживать через Shutdown Tracker Optimization Project (STOP) организации Access Now, Open Observatory of Network Interference (OONI), Cloudflare Radar и NetBlocks. Сведения о собственниках телеком-операторов, интернет-провайдеров и операторов дата-центров часто можно найти через OpenCorporates, Companies House, материалы SEC и сайты национальных регуляторов связи.

Собственников и маршруты подводных кабелей можно изучить через карту подводных кабелей TeleGeography, а спутниковую инфраструктуру — через заявки в Международный союз электросвязи (МСЭ), национальные регуляторы радиочастот и раскрытия информации компаниями. Технические сбои и кибер-инциденты часто документируют такие организации, как CyberPeace Institute и Citizen Lab.

Возможно, стоит найти время и прочитать расследование Reuters «США и Китай ведут войну на дне океана» (US and China Wage War Beneath the Waves). Его авторы проследили борьбу государств и технологических компаний за контроль над подводными интернет-кабелями. По сути, речь о том, как формально частная инфраструктура превратилась в стратегический актив в центре современного геополитического конфликта. А если вас интересует пересечение войны и космоса, обратите внимание на книгу Тима Маршалла «The Future of Geography». В ней он исследует зарождающуюся область «астрополитики» и утверждает, что человечество вступило во вторую космическую гонку, в которой контроль над орбитальным пространством, лунной территорией и внеземными ресурсами будет всё больше определять геополитическую власть. Хорошая книга.

А если всё это звучит как научная фантастика — вот вам факты. Секретные российские и китайские военные документы, обнародованные «Инсайдером» (The Insider), показали, что Москва и Пекин выстроили гораздо более глубокое оборонное партнёрство, чем считалось раньше. Среди прочего — планы по срыву или уничтожению Starlink, совместная разработка продвинутых систем противовоздушной и противоракетной обороны, а также обмен российского боевого опыта в Украине на китайские технологии и производственные мощности. «Звёздные войны», похоже, ближе, чем мы думаем.

«Спецрепортаж Reuters — США и Китай ведут войну на дне океана — за интернет-кабели». Авторы расследования Reuters проследили, как государства и технологические компании США и Китая борются за контроль над подводными интернет-кабелями. Изображение: скриншот, Reuters

Информация: поле боя, где участвует каждый

Как более четырёх веков назад сформулировал Фрэнсис Бэкон, «знание — сила». В эпоху, когда сама информация — стратегический актив, этот афоризм становится всё более актуальным. Войну наблюдают, фиксируют, транслируют и потребляют в реальном времени, как никогда прежде.

В центре этого процесса — рост социальных сетей. Исследователи, пишущие о военно-социальном медиакомплексе, описывают новую экосистему, в которой «различия между комбатантом, мирным жителем и информационным бойцом стираются». Пока противоборствующие стороны поминутно выкладывают материалы, платформы решают, что усиливать, понижать в выдаче или удалять, какие аккаунты продвигать, а какие — блокировать.

Доклад британской благотворительной организации Business and Human Rights Centre за 2023 год показал, как Израиль продвигал на YouTube и X десятки рекламных объявлений с жестокими кадрами, чтобы заручиться поддержкой своих военных действий в ответ на атаки ХАМАС в октябре 2023 года. «Установленные стандарты» того, что можно публиковать на этих платформах, в данном случае сыграли на руку израильской кампании в соцсетях. Поэтому платформы перестали быть пассивными каналами передачи информации о войне. Они формируют то, что видит аудитория, то, что могут отрицать военные, и то, какие нарративы набирают силу и обретают легитимность просто потому, что их не блокируют.

Кроме того — и это менее очевидный момент, — такие платформы, как YouTube и Facebook, используют сервисы ИИ для защиты пользователей от жестокого контента, но те же инструменты могут также приводить к уничтожению доказательств военных преступлений. Именно это происходило в Украине: как сообщала BBC в июне 2023 года, видео с нарушениями прав человека удалялись без архивирования, хотя они могли пригодиться в судебном преследовании за военные преступления.

Чтобы расследовать это информационное поле боя, следуйте за данными (они, по сути, синоним денег). Начните с баз данных прозрачности платформ — Meta Ad Library, Google Ads Transparency Center и TikTok Creative Center. Если повезёт, они помогут установить, кто платит за продвижение военных нарративов и на какую аудиторию это нацелено.

Затем можно использовать OsoMeNet и Gephi — они помогают создавать карты распространения историй по сетям инфлюенсеров, государственных СМИ или анонимных аккаунтов. Для удалённого контента архивы Mnemonic, Bellingcat и Wayback Machine Интернет-архива могут помочь найти и сохранить материалы, которые впоследствии исчезнут. Изучайте отчёты о прозрачности платформ — Meta Transparency Center, Google Transparency Report и X Transparency Center. Они помогают понять, запрашивают ли власти удаление контента или ограничения аккаунтов во время конфликтов. Хотя, возможно, показательно уже то, что при всей декларируемой приверженности X открытому обмену информацией их последний отчёт о прозрачности вышел ещё в 2024 году.

По вопросам манипуляций ИИ, сравнения удалённых видео с копиями и других способов оценить влияние ИИ обращайтесь к таким организациям, как Witness, Лаборатория расследований Центра по правам человека при Калифорнийском университете в Беркли и Syrian Archive. У всех есть собственные цифровые архивы. Если у вас есть полторы минуты, посмотрите, как BBC определяет, создано ли видео с помощью ИИ или нет (ищут визуальные несостыковки, физические и цифровые водяные знаки, источник — или, если полутора минут нет, обращаются к экспертам).

Слежка

Именно здесь очень трудно разделить и расследовать ведение войны, обычный государственный мониторинг и разведывательную деятельность. Поэтому такие вещи, как перехваченные звонки, биометрия, распознавание лиц и даже реестры населения, могут преподноситься как легитимные и вполне обоснованные меры по обеспечению безопасности. На практике же они могут быть неотъемлемой частью целеуказания, задержания или других форм принудительного контроля (их также используют, чтобы опознавать погибших). МККК предупреждал, что вооружённые силы всё активнее применяют биометрию, а распознавание лиц всё ближе подходит к боевому целеуказанию.

Вы также можете обнаружить, что технологии, применявшиеся в одной стране и признанные там вредоносными, используются и оправдываются в другой. Например, расследование Al Jazeera показало, что правительство Великобритании позволяет полиции всё активнее применять технологию распознавания лиц на основе ИИ. Эту технологию поставляет субподрядчик — израильская фирма Corsight AI, чьё программное обеспечение применяли израильские силы в Газе. Это вызвало критику правозащитных организаций из-за опасений по поводу конфиденциальности, гражданских свобод и партнёрства Великобритании с компанией, которая связана с предполагаемыми злоупотреблениями на оккупированных палестинских территориях. Журналисты Al Jazeera не получили ответа от израильской фирмы.

Системы распознавания лиц работают так: они выявляют лица на изображениях или видео, извлекают биометрические данные для создания уникального математического «слепка лица» и сверяют его с базами данных — в том числе через системы обмена данными, позволяющие ведомствам проверять и запрашивать совпадения между разными базами. Представьте: в воздухе завис дрон-убийца, оснащённый такой системой, с заранее загруженными списками целей на уничтожение. Он наблюдает за землёй внизу в поисках совпадения.

Такие разведданные легко превращаются из легитимного инструмента в источник вреда. Биометрическая система, созданная специально для пограничного контроля, вполне может быть задействована для военной оккупации или дискриминационной слежки. Платформа прогнозирования преступлений, отработанная во внутреннем правоприменении, может быть экспортирована в другое государство, где её используют для подавления свободы слова.

Один пример, о котором в 2021 году сообщила британская газета The Times: китайская фирма Nuctech, производитель сканеров для пограничного контроля, получила британские контракты на оборудование для тюрем и сканирования на границе на сумму свыше 12 миллионов фунтов (16,3 миллиона долларов). Тот же продукт применялся для жёсткого пограничного контроля в Никарагуа — с его помощью отмечали имена в полётных манифестах и запрещали въезд журналистам-расследователям (в том числе, читатель, и автору этого текста).

Таким образом, у одной и той же инфраструктуры, применяемой в полицейской работе, миграционном контроле, оккупации и войне, зачастую одни и те же поставщики, одни и те же инженеры и одни и те же встроенные предвзятости данных. The LA Times пишет о системе целеуказания, которая, чтобы отслеживать членов «Хезболлы», объединяет самые разные данные — Wi-Fi, дорожные камеры, государственные базы данных и социальные сети. Эта система использует вычислительные мощности, разработанные Amazon и Microsoft, и данные, полученные с коммерческих платформ.

И ещё раз: часто лучший способ выяснить, кто что использует, –– следовать за деньгами. Расследование Pegasus — сложной платформы слежки, разработанной израильской NSO Group, — показывает, как разные методы работы могут усиливать друг друга. Более широкий проект Pegasus Project вели Forbidden Stories совместно с Лабораторией безопасности Amnesty International и партнёрскими СМИ. Сначала с помощью криминалистического анализа они установили, что Pegasus использовали для заражения телефонов журналистов, активистов и политиков в разных странах. Расследование OCCRP опиралось на эту работу и сопоставило импортные записи и коносаменты со спецификациями оборудования, соответствующими развёртыванию Pegasus. Журналисты не всегда могут напрямую доказать факт применения проприетарного программного обеспечения, но записи о закупках, таможенные документы, контракты и поставки оборудования в совокупности могут убедительно доказать приобретение возможностей слежки.

«Индийская спецслужба закупила оборудование, аналогичное использовавшемуся для Pegasus». «Индийские официальные лица назвали сообщения о закупке шпионской программы Pegasus в 2017 году „сенсационностью“. Данные о торговле показывают, что поставка оборудования её главной внутренней спецслужбе соответствует спецификациям из брошюры Pegasus». Изображение: скриншот, OCCRP

Итак, чтобы расследовать системы слежки в конфликте, как и в описанных выше случаях, лучше всего пойти по следу закупок. Чтобы установить, кто закупал технологии слежки, когда и кто их поставлял, ищите на порталах закупок, таких как TED (Tenders Electronic Daily), UK Contracts Finder, USASpending, и в таможенных базах данных, таких как ImportGenius или Panjiva. Для систем распознавания лиц и биометрии стоит изучить технические патенты через Google Patents или исследовать доказательства, собранные такими группами, как Лаборатория безопасности Amnesty International.

Задайтесь вопросами: кто создал базу данных? Где хранятся данные? Какие ведомства имеют к ним доступ? Переходила ли система когда-либо от идентификации к целеуказанию? Ищите любые технические руководства, патентные заявки, экспортные лицензии и взаимодействие с инвесторами, которые могут выявить цифровой след, ведущий к причинённому вреду. Проще говоря, ищите щели, через которые пробивается свет.

Кроме того, стоит ознакомиться с Вассенаарскими договорённостями (Wassenaar Arrangement), руководством Европейской комиссии по экспорту средств кибернаблюдения и Правилами администрирования экспорта США (EAR). В них объясняется, что формально считается изделиями двойного назначения, и в каких случаях экспортёры обязаны учитывать риски репрессий и нарушений гуманитарного права.

Автоматизированные решения

Как уже говорилось, в последнее десятилетие системы автоматизированных решений всё активнее применяются на войне. Их легитимность часто обосновывают тем, что они повышают точность целеуказания и делают войну менее смертоносной для мирных жителей. Проверяйте, так ли это на самом деле? Также задавайте себе вопросы: как на самом деле программное обеспечение влияет на темпы войны? Повышает ли оно порог приемлемого насилия? Что оно делает с нашим собственным ощущением человечности и моральной ответственностью тех, кто принимает решения о жизни и смерти?

Полезные отправные точки можно найти в недавних публикациях. Расследования +972 Magazine и Local Call касались того, как израильская армия использовала системы ИИ Lavender и The Gospel. Они показали, что целеуказание с помощью машин резко ускорило принятие решений об ударах и одновременно поставило вопрос о том, насколько реален человеческий контроль. Израильские власти отвергли утверждения, что ИИ самостоятельно выбирает цели, и заявили, что такие системы лишь помогают людям-аналитикам. Аналогичным образом проект американских военных Maven стал одной из центральных тем в дебатах об автоматизации войны: система использует машинное обучение для анализа снимков с дронов и спутников и сокращает время между обнаружением и поражением цели. Это поднимает более масштабные вопросы об ответственности по мере того, как разведывательно-ударная цепочка сокращается.

Исследователи Утрехтского университета также утверждают, что подобные системы сопряжены с риском сокращения времени, необходимого для оценки соразмерности и юридической проверки внутри военных командных структур. Технологическая война распределяет ответственность, но при этом не становится менее смертоносной. Как утверждает Лорен Гулд из Утрехтского университета, ответственность размывается: «Коммерческие компании, разрабатывающие эти системы, заявляют, что не контролируют, как используются их технологии, а правительства зачастую вообще отрицают их применение». Военные офицеры ссылаются на процедуры. Компании отрицают операционный контроль. Правительства — под видом секретности — отрицают само применение. Вам тем временем формально гарантируют, что где-то в цепочке всё же остаётся человек. Вот только ни имени, ни звания этого человека вам никогда не назовут. Показательно, пожалуй, что в некоторых западных армиях отсутствуют формальные подразделения по учёту жертв среди мирного населения.

Поэтому задача журналистов — не просто описывать новые военные технологии, а исследовать разрыв между обещанным эффектом и реальными последствиями. Как ясно следует из Руководства GIJN по расследованию военных преступлений, тщательная проверка всё равно необходима –– независимо от того, насколько продвинутой кажется технология. Речь идёт об оценке вреда мирному населению, ответственности командования и практик целеуказания.

«Война в Иране возвещает эпоху ИИ-бомбардировок, более быстрых, чем „скорость мысли“» — «Скорость и масштаб военного планирования США с помощью ИИ порождают опасения, что человеческое принятие решений может быть отодвинуто на второй план». Robert Booth и Dan Milmo. Иллюстрация: Скриншот The Guardian

Последствия этого сдвига уже становятся заметны. The Guardian также сообщила, что ИИ-инструмент Anthropic Claude использовался армией США в серии ударов по Ирану, «сокращая разведывательно-ударную цепочку» (процесс от определения цели через юридическое согласование до пуска). Как сформулировали Крейг Джонс и Хелен М. Кинселла из Ньюкаслского университета: «Два десятилетия назад легко было списать на преувеличение идею о том, что наступающая эпоха кибервойны может привести к „бомбардировкам со скоростью мысли“. Эту фразу в 2003 году придумал американский историк Ник Каллатер. Но с приходом войны на основе ИИ даже само слово «немыслимое» уже звучит устаревшим».

Подпись к фото: «Учёные говорят, что ИИ сокращает время для принятия военных решений». Фото: Majid Asgaripour/Reuters. Изображение: скриншот, The Guardian

Новые разработки означают, что теперь даже мозговую активность расшифровывают и напрямую переводят в машинные команды. Пример — нейрокомпьютерные интерфейсы Cerebionics. Одна мысль способна привести к приказу убить — в этом не таком уж «дивном новом мире».

И ещё раз: журналисты могут изучать эти процессы через закупки и PR-объявления. Отправной точкой для исследования могут стать оборонные сделки, такие как проект  Maven Министерства обороны США. Компания Palantir выиграла контракт стоимостью 480 миллионов долларов на прототип Maven для Пентагона и позже подтвердила, что её ПО применялось для целеуказания в Украине. Обратите также внимание: компания Anthropic публично указывала на риски автономного оружия и массовой слежки и при этом продолжала работу над оборонными проектами. А вот компания OpenAI впоследствии заключила соглашение с правительством США, призванное гарантировать, что её системы не будут использоваться ни для того, ни для другого. Это может дать возможность найти в этих экосистемах информаторов и утечки по этическим соображениям. Но не стоит слишком на это рассчитывать. Как отмечает Tech Policy Press, формулировка «всякое законное использование» слишком расплывчата, чтобы нести ту этическую нагрузку, которую на неё возлагают компании. Этот термин почти никогда не объясняет: кто решает, что законно, как проверяют соблюдение международного гуманитарного права и какая ответственность наступает, если эти стандарты оспариваются.

От инцидента к системе: какие методы расследования работают

В итоге расследование практических механизмов технологической войны выглядит куда менее эффектно, чем фантастический образ автономных «роботов-убийц», — но именно оно ведёт прямо к сути дела. Задача журналиста — пройти путь от разорвавшегося снаряда до технической системы, которая привела к причинённому вреду. Задайтесь вопросами, какие нарушения могли произойти и пересёк ли инцидент порог, установленный международным гуманитарным правом. А затем двигайтесь в обратном направлении.

Какая техническая система стояла за событием? Использовалась ли база данных для целеуказания? Какая система распознавания лиц применялась? Были ли экспортные и импортные операции и таможенное оформление? Значительная часть этой инфраструктуры становится видна только через закупки. Поэтому журналистам, расследующим военные технологии, стоит разобраться в рамочных соглашениях, заказах на поставки и структурах субподряда, — именно там часто скрыты самые важные операционные связи.

Рамочный контракт может лишь фиксировать отношения между министерством и технологической компанией; операционные детали часто всплывают позже — в дополнениях к соглашениям об облачных сервисах, договорах на обслуживание или консалтинговых контрактах. Архитектуру закупок можно прояснить через запросы на основании законов о свободе информации.

Расследование Article 19, в основе которого лежат отключения интернета в Иране в январе 2026 года, показало, как закупки обнажают стоящие за ними структуры власти, а также раскрыло ответственность и государства, и корпораций. В нём исследуется роль Китая в беспрецедентных контролируемых иранскими властями отключениях, последовавших за протестами декабря 2025 года. Расследование отследило цепочку от государственных торговых соглашений через цифровой Шёлковый путь до китайских компаний вроде Huawei и ZTE. Оно показало, насколько важную роль сыграл Китай в контроле над иранским интернетом.

Ещё один пример — материал Associated Press о внутренних протестах сотрудников Microsoft и Google. Расследование началось с протестов сотрудников: они дали журналистам зацепки от действующих и бывших работников, а собранные в итоге доказательства поставили под вопрос соблюдение корпоративных обязательств в области прав человека. Разумеется, сотрудники-активисты — не нейтральные свидетели, но у них может быть доступ к ценным материалам: скриншотам, внутренним документам, переписке и записям о закупках, которые потом можно проверить. В целом журналистам, расследующим военные технологии, стоит пользоваться не только традиционными источниками. Информаторы, бывшие подрядчики, сотрудники закупочных подразделений, исследователи открытых источников и технические специалисты — все они могут дать ценные зацепки.

Утечки данных, публикуемые такими организациями, как DDoSecrets, а также защищённые платформы для информаторов вроде PSST тоже могут раскрыть закупочные связи, внутреннюю переписку и техническую документацию, которые иначе остались бы скрытыми. Такие материалы перед публикацией всегда нужно перепроверять с помощью других доказательств. В то же время подобные расследования могут подвергать источники серьёзным юридическим и личным рискам. Поэтому журналистам с самого начала стоит применять надёжные практики защиты источников: использовать зашифрованную связь, сводить к минимуму идентифицирующую информацию и понимать правовые гарантии и ограничения, действующие в данной юрисдикции.

Журналистике придётся отреагировать на это… –– стать более криминалистической, технической и междисциплинарной. Прослеживайте цепочку от причинённого вреда в обратном направлении — к решениям, контрактам, коду и институтам, без которых нанести этот вред было бы невозможно.

Ещё один отличный пример — расследование Follow The Money об «этичных» пенсионных фондах. Оно началось с утёкших документов и работы с базами данных. Авторы материала прослеживают цепочку связей от денег инвестора до нарушений прав человека на оккупированных палестинских территориях.

Что объединяет эти расследования — так это строгость подхода. Свидетельские показания в них сверяли с записями о закупках. Записи о закупках — с торговыми данными. Торговые данные — с доказательствами развёртывания и применения технологий. Заявления компаний — с внутренними документами, техническими спецификациями и хронологией событий.

Тем самым каждый источник компенсировал слабости остальных. Именно это позволило журналистам выйти за рамки одного отдельного чудовищного случая — и раскрыть системы, институты и коммерческие отношения, которые делают возможным насилие, совершаемое с помощью технологий.

Что дальше?

Задача журналистов-расследователей и военных корреспондентов больше не сводится к простой фиксации насилия. Она теперь состоит в том, чтобы понимать системы, которые его порождают. По мере того как война всё больше зависит от коммерческих технологий, облачной инфраструктуры, систем данных и искусственного интеллекта, ответственность всё больше распределяется между государствами, военными, технологическими компаниями, субподрядчиками и финансистами. В результате ответственность каждого отдельного участника этой системы становится и труднее отследить, и легче переложить на кого-то другого.

Журналистике придётся отреагировать на это и стать более криминалистической, технической и междисциплинарной. Прослеживать цепочку от причинённого вреда в обратном направлении — к решениям, контрактам, коду и институтам, без которых он был бы невозможен. А то, что это вообще стало возможным, почти наверняка означает, что повторится снова. И в эпоху технологичной войны главной историей может оказаться не сам удар, а система, которая его допустила — и, похоже, обречена повторять это снова и снова.

Пособие перевёл профессиональный переводчик и отредактировал редактор GIJN.

Иэн Овертон — британский журналист-расследователь, писатель и правозащитник. Исполнительный директор организации Action on Armed Violence (AOAV) и адъюнкт-профессор Школы востоковедения и африканистики Лондонского университета (SOAS), где он руководит магистерской программой по расследовательской журналистике и журналистике в области прав человека. Лауреат премии «Пибоди» и бывший ответственный редактор Bureau of Investigative Journalism, автор книг «Gun Baby Gun», посвящённой мировой культуре владения оружием, и «The Price of Paradise» — об истории терактов смертников и их влияния на современные конфликты. Получил степень доктора философии в Портсмутском университете на основе своей работы военным корреспондентом.